Георгий Садхин,  США

 

 

 

 

***
 
Британской музы небылицы
скрываются в кустарника листве
и кролики ушастые в траве,
усыпана дорога шелковицей
в аббатство, и монах среди дерев
украдкой зрит купающихся дев,
и  невозможно в милых не влюбиться,
и рядом  ржет гнедая кобылица -
не оттого ли, что  змея устроила пирушку,
поймав за лапу бедную лягушку,
которой вечно быть, а мне - рассматривать альбом,
но младшая сестра к стеклу прильнула лбом, 
взобравшись на заснеженные санки:
«Там мама в гастрономе за углом.
  Дают консервы по четыре банки!»

 

 
***
                      Брату
 
Я гость в этом доме где редкие смены
обоев не тронули старые стены.
Рассохся паркет. Как на шатких мостках,
качается мебель на прежних местах.
Хранит монотонный мотив холодильник
и горсть сухофруктов лесных молодильных...
И грушу сухую зажав в кулаке
сбегаю к заросшей осокой реке.
Покамест удод проверяет дуду,
я илистым дном средь кувшинок бреду
туда, где сквозь пальцы уходит плотва
и солнце весло переломит на два
куска, и согреет уключин ключицы,
и лодка на обе лопатки ложится,
и цапля застынет речною карягой
пока рассчитается с ветром отвагой
мальчишечья кровь пополам с молоком,
но бабочка вздрогнет засохшим крылом,
и время опять заскользит налегке,
а груша сухая размокнет в руке.
 
Я- гость в этом доме. Он вместо преданий
сгущенкою потчует воспоминаний
 
 
 
                 М. Гарбер
 
Ломись дугой, упругий небосвод,
в голубизне широких глаз разящих.
День на земле спешит за горизонт,
но не для нас – парящих.
 
Как будто даль нарочно пролила
бокал кианти — сладко заблудиться.
Но холодок проходит вдоль крыла,
а солнце обжигает лица.
 
У Кордильер твой гребешок резной
я подниму по праву кавалера.
Так просто уронить его весной
от Денвера паря до Делавера.
 
 
 
ПЛЯЖ В НЬЮ – ДЖЕРСИ
 
Тонуло небо в сером океане,
и лодка одинокая плыла,
в безмолвном и таинственном  посланье,
касаясь чайки легкого крыла.
 
Хранителем  прибрежного пейзажа
по Фаренгейту был назначен  зной.
И наклоненный к солнцу зонтик пляжа
дарил непродолжительный покой.
 
Бессчетно выворачивал  наружу
изнанкой волны и, часы  подряд,
прибой, шутя,  выбрасывал на сушу
визжащих белозубых негритят.
 
И каждый ощущал свое начало
под небом, раскаленным до бела.
А чайка все кричала и кричала,
о том, что  наша  лодка  уплыла.
 
 
 
***
Славе
 
«Просто листик тебе нарисую зеленый.
Буду дуть. Потерпи»... Этот слог позабытый 
возвратится под утро, как ветер озонный,
и разбудит ушиб под коленкою сбитой. 
И вдогонку спешащим часам по хайвею
мимо стен Сити-холла, заплещет крылами 
сизый голубь, который кружился над нами
в час, когда целый двор предавался хоккею;
запустив карусель на ледовой площадке,
и охрипнув от лая, за шайбой под клюшку
рвалась в ноги собака, и в радостной  схватке 
под коленку смельчак не подложит подушку...
И захочется очень прихода субботы,
потому что и боссы друг друга сменяют
от насущной и также натужной работы,
а когда ее нет – увольняют
 
 
***
 
Бессонница. Гудзон. Тугая кобура
ночного патруля. Фонарь. Аптека.
Чернилам черновик оплакать, что у века     
не выдрал из хвоста гусиного пера.
И всюду мрак, всё тот же сон докучный.
Пустынный тянется вдоль переулка дом.
В картонный чемодан собрать стихи «до кучи»,
чтоб чокнутый маньяк пырнул меня ножом.
А люди черные (ведь не Москва за нами),
лишь полицейский «бьюик» фарами обдаст
фигуру распростертую, сбегутся муравьями.
«Хорош гусь!» -скажет «коп», когда вспорхнет Пегас.
Настанет час, - печальный, говорят.
Из кобуры бутылку «Арарата»
достанут и короткими ночами
мне сложат два крыла – гусиных - за плечами.
 
 
***
Мой вагон отходил от перрона наружного.
И зовущих детей уносило купе.
Выбираясь из зала вокзала  запруженного,
по баулам ступая и скользкой крупе, 
я садок поднимал над собой с канарейкою.          
И проход заслоняя спиной, бормотал,
мне на ухо нелепости, негр телогрейкою        
вытирая до блеска фигурный  металл
двери, стиснутой людом. В просвет ее крошечный 
торопилась и птичья  душа..
И в бидончике квас расплескался окрошечный –
я под мышкой буханку держал.
И цыганка цеплялась за лиф полной женщины.
Инвалид мутным глазом косил,
а «Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины?» -
чернокожий по-русски спросил.
 

 

***
Зеленые ветры мои в придорожных деревьях шумели
про сад Люксимбургский. И голуби, словно мечты,
давно разлетелись.  И даже мохнатые шмели
забыли газоны, где благоухали цветы.
И редко рассветит  ночная реклама
скульптуру фонтана,  заброшенный пруд.
Прийдет из далека хромой далай-лама  -
и снова меня под нулевку стригут.
И если весенний поток не уносит
мои окрыленне пеньем года,
молю разрешить, пусть больная попросит:
-Давай,  поиграем, сынок,  в города?
Оставлю вам доблесть - прослыть Боливаром,
под женские очи  вскочить на  коня,
и вьехать стремительным Рузвельт -Бульваром
в свой сад Люксимбургский с рождением дня.
 
 
***
 
Мешки облаков по плечу
согбенным деревьям в немую
погоду. Я русские - ночью рифмую.
Английские - утром учу.
 
И в холоде строгой реки
осенних стволов отраженья
упрочат свои продолженья
законам почти вопреки.
 
Кладбищенской дрожи не внемлю.
Бесхолмность могил у камней…
И мама легла в эту землю.
И стала земля мне родней.
 
 

***

                                                        Игорю Михалевичу-Каплану

 

От досадных ли историй уронил седой скрипач

свой смычок, когда цикорий звезд клевал полночный грач.

Или из высоких кресел, тот, кто песен запросил,

обреченностью возвысил одиночество ветрил,

или речь - как огуречной корки горечь поутру,

иль заглядывает вечность сквозь озонную дыру...

Просто мальчику погоны старый летчик подарил,

просто бьют крылами кони и несутся без удил.

просто над гречишным полем полюбил я синеву,

просто от случайной боли вашим небом проплыву.


 


Counter CO.KZ