Михаил Сипер, Израиль

 

 

 

        СТАРАЯ КНИГА

 

Британской музы небылицы

Цветут в прокуренной ночи.

...Столкнулись древние мечи

На гнутых улицах столицы.

 

Повсюду правят глад и мор.

Выходят дамы в кринолине

И, будто жив доселе Плиний,

Заводят умный разговор

 

Про долгий путь в далекий дом,

О благородных кавалерах,

О сплине, что от мыслей серых,

О счастье, что придет потом.


Но через Времени разрывы

Я вижу – жизни грош цена,

И давят злые стремена

На кожу нежную Годивы.  

 

Все это льется через край -

И небо, скомканное в тучи,

И скрип над Темзой от уключин,

Похожий на вороний грай.


Я закрываю толстый том,

Вдыхая пыль и запах кожи.

Я, слава богу, здесь. Чего же

Так сердце бьется долотом?
 

Я успокоюсь. Голос птицы

О чем-то вечном прокричит,

И тихо спрячутся в ночи

Британской музы небылицы.

 

   ГРУСТНОЕ

Утренняя погода
Голову мне печет...
Мерзкое время года,
Мне окажи почет!

Хватит меня кухарить,
Жечь, запекать, варить!
Трудно меня состарить,
Проще меня убить.

Проще болезни бремя
Мне возложить на грудь,
Тикало чтобы время,
Мой отмеряя путь.

Это намного легче,
Чем затыкать мне рот-
Через потоки Леты
Я зашагаю вброд,

Чтоб у того престола,
Где суждено служить,
Кто-то вздохнул устало:
"Жить бы ему да жить...”

 

                     * * * 

Гулкий стук звездопада о землю,
О морозную плотную землю,
О дремотную снежную землю,
Хоть осколки всю ночь собирай...
Я полуночным отзвукам внемлю,
Только ночью рассудок не дремлет,
Остается одна лишь надежда -
На последний до центра трамвай.

Как метания эти привычны!
Посреди моей жизни обычной
На истоптанной площади личной
Меж висящих на стенках "Данай"
Как взорваться мне хочется зычно,
Только ночью шуметь неприлично...
Остается еще полнадежды -
На последний до центра трамвай.

Где же ты, отзовись, что молчишь ты?
Мы беспечны, как в школе мальчишки.
В продуваемом ветром пальтишке
Среди клекота бешеных стай
Друг на друга похожи мы слишком,
И спешу я с табачной одышкой,
Остается лишь четверть надежды -
На последний до центра трамвай.

* * *

Устал. Мне тесно. Давит потолок.
Кручусь юлой на скомканой постели.
Всю ночь над крышей тучи провисели,
Но небосвод облегчиться не смог.

Дверь запищит, и лифтовый звонок
Зайдется электрическим бронхитом.
Прочту я «мэнэ, текел» на разбитом
Стекле оконном, скрипнувшем у ног.

Мне, как Бутырка, лифт откроет клеть.
Затем ли я так выгляжу сонливо,
Чтоб выйти из подъезда торопливо
И вмиг пойматься в водяную сеть?

Под дождь, лицо задравши высоко,
Так чтоб затылок в спину упирался,
Туда, где крыльев только след остался,
И ртом открытым пить дождя «Клико»,

Чтоб воздух шел холодною волной
В алеющее зарево гортани...
А помнишь - мы когда-то все летали,
И больше это сделать не дано.

 

                    АЛЬТ 
                                  Тамаре

Смычок, натертый канифолью,
Скользит по вздрогнувшей струне,
И звук плывет, рожденный болью,
И отражается в стене.

В движеньи медленном разлита
Неспешность прожитых веков,
И траур звуков Хиндемита
Возносит выше облаков.

Как эта музыка богата!
В ней все – полночный сердца стук,
Лучи рассвета, тьма заката,
И сотворенья мира звук,

Корана трепетная сура
И над Христом упавшим плеть...
Но сводит пальцы контрактура,
И силы нет преодолеть.

 

          ИЗБА

Не веря сам себе,
С гримасой на устах
К заброшеной избе
В нетронутых лесах
Иду, не отдыхая даже.
Весь день пурга мела,
Засыпана лыжня,
Отброшу все дела
И догоняй меня,
Когда на землю вечер ляжет.

Такая тишина
Как до начала дней,
Деревья, как стена,
Да скрипы по лыжне
И деревянный сруб в тумане.
Лишь изморось в углу,
Никто не ждет меня,
Окурок на полу,
И мертвая змея,
И лед в полупустом стакане.

Здесь неуместна речь,
И я стою молчу,
Осталось лишь зажечь
Оплывшую свечу
И печку накормить дровами.
Мелькает по углам
Зарницами огонь,
И грубый тес стола
Чуть холодит ладонь,
И трубка дышит облаками.

Я в вечность погружен,
Как в старую купель,
Столетья виражом
Заводят карусель,
А лес вокруг нахмурил брови,
Там Маленький Народ,
Беспечный имярек,
И так за годом год,
И так за веком век
Без суеты и пустословий...

С души содравши жир,
Впитав в себя бальзам,
Я возврашаюсь в мир
По собственным следам,
Мне не страшны ни тать, ни ворог.
Изба не отстает,
Чернеет вдалеке,
Но тает, будто лед,
В туманном молоке
И исчезает, словно морок.

 

                     *  *  *

Наступила зима. Первый лыжник валился с трамплина.
Рядом шел первый снег по дороге за первым дождем.
И светила луна, как прожектор при штурме Берлина,
Заставляя понять – без поддержки такой пропадем.


Город навзничь лежал, замотавшись в трамвайные рельсы,
Вслух дышало метро, наглотавшись закутанных тел,
И, снежинки нарезав,  сидели на небе умельцы
И швыряли горстями, и снег на прохожих летел.


Да, летел первый снег, обратите на это вниманье,
Не второй, не четвертый,  а первый. Блестящий. Резной.
Он касался щеки нерасчетливо нежным касаньем
И бежал вдоль морщины внезапной слезой ледяной.


Так спектакль идет, где нежданно твое появленье,
Ты вдохни этот воздух и сразу увидишь сама -
Продолжается жизнь, за собою неся удивленье...
Наступила зима. Успокойся, всего лишь зима.

 

 

               * * * 

У тебя сегодня муза
(Пять минут не минуло!)
Тазик с корками арбуза
Вынесла и сгинула.
И сидишь, рожая строчки
Глупые, корявые,
В пятистенной одиночке
Как в колодце плавая.
Ты общаешься с богами,
Давишь ты на массу ли -
Спят в Тагиле, в Зурбагане,
В кибуце Кфар Масарик.
И никто тебя не слышит,
Только кошка снулая,
В грезах кинувшись за мышью,
Улетит со стула. Я
Посочувствую немного
Ей, тебе ж махну рукой -
Нелегка твоя дорога.
Мне не жалко. Сам такой.

 

 

                       * * *

Год, начавшийся смертью отца,
Мерной поступью тянется к Лете,
И такой надвигается ветер,
Что поднять невозможно лица.
 
Словно гвозди вползают в гранит -
Каждый час оглушительно звонок,
И заходится в крике ребенок,
И ворона над домом скрипит.
 
Разрастается запахов век -
Пахнет тлением дым сигареты,
Тянет гнилью от берега Леты
И шинелью смердит человек.
 
Подожди, время, не бронзовей,
Лучше выкурим по сигарете:
Мы тебе не приемные дети
И не худшие из сыновей.
 
Невозможно понять до конца
Тех, кто в дни изобилья постился,
И зачем, как болезнь, появился
Год, начавшийся смертью отца.

 

* * *

Я тебя так давно не встречаю,
Я тобой так давно не болею,
Ты - судьба моя, ты - мое счастье.
Только где ты? Лишь ветер и дым...
За стаканом полночного чаю
Я считаю все то, что имею,
А в душе суета, и безвластье,
И забытое кружево зим.

Раз в полгода мы видимся робко...
Нам не быть, нам не жить обнимаясь,
Все заранее в числах разметив,
Бог презрел наших судеб мольбу,
И, друг друга коснувшись неловко,
Мы уходим, от боли качаясь,
И полгода вновь канули в Лету,
И трубим снова в ту же трубу.

Подожди, не грусти, это глупость!
Что полгода для ждущих веками?
Что такое минутная стрелка,
Если время тягуче, как джем?
Ты прости мне прощальную грубость -
Это чтоб не страдала ночами,
Пусть прошедшее кажется мелким
Иль не существовавшим совсем.

Раз полгода - не пропасть, а малость,
Что гадать зря:«Ах, любит не любит...»,
Что страдать зря:«Ах, верит не верит...»,
Как забытый в тюрьме арестант.
Пусть не явится то, что мечталось,
Пусть меня непременно осудят,
Но волною качает Кинерет,
И становится все по местам.

                   РОССИЯ

Там люди холодны и немы,
Там очень просто помереть,
Там комиссары в пыльных шлемах,
А ведь могли бы протереть...

 


 


Counter CO.KZ