Ольга Табачникова, Англия

 

               ***

 

Жечь бумагу можно силой тоски.

Едва прикрывая улыбкой огонь желанья,

Любуясь и медля, сожгла я все островки

Твоих фотографий - следы твоего пребыванья .

 

Но ты об этом не будешь знать никогда.

Я тихо смеюсь - мне это слово как пенье;

Как узкая улица, где перекрыли Да,

И в сторону отрицанья течет движенье.

 

Я тихо смеюсь - и вторят мне города,

И блюдца в шкафу, а по дому летает пепел.

Но ты об этом не будешь знать никогда.

А день на дворе ослепительно пуст и светел.

 

                                               1990 г.

 

     ***

 

У фонарей почти всегда

Такая рабская осанка,

И в сердце горького осадка

У них скопилось на года.

 

Весь век согбенными стоять,

В одном строю,  не спать ночами;

Смотреть печальными очами,

Но улыбаться и молчать.

 

Какая тёмная судьба

У этих светлых, крутолобых -

Покорно жить, не ведать злобы,

И мошкару сдувать со лба.

 

Но дождь прольётся, и тогда

Одна даётся им отрада -

Светить, когда в деревьях сада,

Как в кувшинах стоит вода.

 

Пойдём, дружок, в обратный путь;

Здесь слишком холодно и звёздно.

Но тяжела земля. И поздно -

Уже спины не разогнуть.

 

 

                                           1999 г.

***

 

Снег, как шёпот зимы,

С бледных слетает уст.

Ухо слышит из тьмы

Свежего наста хруст.

 

Ты, как мошка в янтарь,

Вмёрз в свой угол и двор.

Дышит в стекло январь,

Лепит ещё узор.

 

Как в борозде игла

Терзает всё тот же звук,

В окнах навязла мгла;

Валится всё из рук.

 

Лампы навис колпак

Над белизной листа.

Вечно пребудет мрак

Там, по краям холста.

 

И камень, брошенный в пруд,

Твердит тебе об одном:

Гнать волны – напрасный труд,

Тем более подо льдом.

 

Напрасный труд и тщета

Гореть в ладонях зимы,

И те, кто не нам чета,

Задули свечу, а мы,

 

Глаза закатив во тьму

По старой привычке век,

Мы смотрим в лицо Ему

И видим кромешный снег.

 

А тьма по краям черней,

Сгущается и шипит,

Но, как заклинатель змей,

Чуть слышно перо скрипит.

 

И тянется чёрный след,

Не этой ли вскормлен тьмой?

Покоя под лампой нет,

Не страхом ли жив герой?

 

Известен его удел,

И он до предела прост;

Что дела в страданьи тел

Верховному блеску звёзд?

 

Но стойко в пучину лет

Он мечет своё добро.

И в лампе не гаснет свет,

Покуда скрипит перо.

 

                                   Сентябрь 2001 г.

 

        ***

 

Зачем ты мне? Рождённый в тех краях,

Где нет людей, а только птичьи крики;

Твоя душа – танцующие блики,

И беззаботность – дудочка твоя.

 

Зачем ты мне? Когда блестит слеза,

И день прохладен, как стакан высокий,

И свежие распаханные строки

Глядят на мир, как чёрные глаза,

 

Зачем ты мне? Ты часть тех лёгких сил,

Которыми осенний воздух дышит,

И грудь волнует, и траву колышет;

Но обернусь, - тебя и след простыл...

 

Ты невесом, летуч, а у меня

Такая тяжесть в поступи, и в сердце

Лишь крошево из пороха и перца,

И в пальцах мне не удержать огня.

 

Во мне живёт упрямая пчела,

Что у цветка терзает сердцевину,

И злому ветру подставляет спину,

И не щадит короткого крыла.

 

Во мне гордыня побеждает страсть,

И под одеждой я ношу вериги,

И жизнь не пью, а считываю с книги,

И не взлетев, я не могу упасть.

 

Тебе же только отвори окно,

Ты в комнату влетишь и всё порушишь,

И незаметно мне подменишь сушу

На океан, и я пойду на дно.

 

Тебя впусти, и ты сведёшь на нет

Покой, и честь, и все мои старанья,

И символ молчаливого страданья -

Цветок на длинном стебле. И портрет

 

Из прошлого ты отвернёшь к стене,

На звук и cвет набросишь покрывало,

И улетишь навек, как не бывало.

А я навек останусь в тишине...

Пока ты здесь, ответь: зачем ты мне?

                                                       2000 г.

 

Одиночество

 

Однажды вечером, на выдохе недели

Он сел за стол и посмотрел в окно.

Ворона на ветвях, как на качелях,

Плыла по ветру. В остальном – черно.

 

На кухне чайник наливался свистом,

И пахло луком, и текла вода.

Жена готовила с проворством пианиста.

Дочь делала уроки. Как всегда.

 

Он вдруг подумал, как идёт с работы,

Одной дорогой, сгорбленный, в плаще.

Потом о жизни, о её длиннотах.

Не столько о своей, а так, вообще.

 

И о луне, что не давала света,

Хоть в ней не билась порванная нить.

Он встал, но не раздвинулись предметы.

Он знал, что ничего не изменить.

 

Из кухни доносились те же звуки,

А за окном, в ночи, чернел покой.

Он голову тогда склонил на руки

И так поник, как ива над рекой.

 

 

                                                       1999  г.

                        ***

 

Мне нравятся летящие, чей глаз

Тревоги полон, чьи повадки -- птичьи.

Как на ладонь, присядут из приличья

Они за стол, хотя дичатся Вас.

 

Их взор направлен внутрь, а не вовне,

Им неуютно на хозяйском пире.

Но в раскалённом, за заслонкой, мире

Они горят в невидимом огне.

 

Гончарный круг и колесо минут

Их первыми выбрасывают к краю,

Но с клёкотом они не жмутся в стаю,

А в одиночку ветер узнают.

 

У них иная – горестная – стать;

Где шутки нам – у них глоток надрыва.

Но обитая на краю обрыва,

Они живут, чтоб петь или летать.

                                               

июль 2001 г.

 

 

 

 

 

     ***

 

Kaк  бельё тебя тащат, полощут

И несут на верёвку во двор.

И с прищепок ты видишь не площадь,

А неровный дощатый забор,

 

И бурьяном поросшие грядки.

И под солнцем ты сохнешь с тоски,

Чтобы снова упасть в беспорядке

На уступы стиральной доски.

 

Надувай полотняные щёки

И живи, истекая слезой.

А как выйдут бумажные сроки,

Ты в корзину пойдёшь на покой.

 

И тогда, прислонившись затылком

К равнодушной последней стене,

Породнишься с разбитой бутылкой,

Что щемяще блестит при луне.

 

И разбуженный этим сияньем

Вдруг заплачешь, что жизнь хороша,

Что сгорела в слезах ожиданья,

Не сумев воплотиться, душа.

 

                                                2000 г.

 

            ***

 

Я вижу явь, как будто сну вдогонку.

Событья продолжений лишены.

А прошлое отозвано в сторонку,

И без труда с ним счеты сведены.

 

Но топчется оно и ждет у входа,

Упрямое. И смотрит нам в глаза,

Как будто бы от нас зависит что-то,

Как будто бы одна его слеза

Способна все перевернуть в природе,

Способна все часы перевести,

И нас вернуть к волшебной той свободе,

Когда сказать последнее "прости"

Немыслимо, по форме и по сути,

И расставанье - это жалкий бред.

Ты чувствуешь, как хочется до жути

Вернуться? Но туда дороги нет.

 

Я просыпаюсь. Утро холодеет

В окне моем.

И спрятать грусть в зевоту не умеет

Дверной проём.

 

Он был свидетелем тому, как выносили

Все знаки прошлого из дому, и во тьме

Они бросались врассыпную и скользили

Тенями длинными по полу, по стене.

 

Они сопротивлялись приговору,

Они хотели продолжать житьё,

Ведь как всегда ушедшее опору

Оставило в грядущем. За неё

Последние мечты держались цепко.

Тем крепче, чем прозрачнее обман,

Мы держимся за слабые зацепки,

И сами голову кладем в капкан.

 

И вот сейчас, когда уже начало

Сошлось с концом,

И нас сомкнуло, и в тиски зажало

Таким кольцом,

И высекает тесное объятье

Последний крик,

Мы как бы забываем о заклятьи,

Над нами стынущем, о том, что мир велик,

О том, что счас зубастые ворота

Разверзнутся, свою разинут пасть.

Разлука ждет с двустволкою у входа -

Так близко, что не может не попасть!

 

Теперь смотри, как в этом глупом тире

мы оба падаем. И нету нас с тобой.

Есть я другая здесь, а где-то в мире

Есть ты другой.

И эти новые, другие двое

Не помнят нас.

Они едва знакомы меж собою:

Три пары фраз,

Кивок, улыбка, легкое прощанье,

Беспечен взгляд, как летнее окно -

Вот все их краткое, случайное свиданье.

Если вообще свиданье суждено.

 

Какая едкая, беспомощная штука

Моей тоскующей фантазии полёт.

На самом деле ранит нас разлука,

Но не убьёт!

 

И эта ранка будет кровоточить,

В тебе, во мне, и здесь, и далеко,

Пока не станет высохшею точкой,

И с мылом из души сойдёт легко.

 

Но в памяти останется навечно

Дверной проём.

Далекая и каверзная речка

Струится в нём;

Все наши поезда и электрички,

Все наши дни,

И нам одним известные привычки,

И просто мы одни.

 

Мы там живём, непуганые двое

(Не возражай, молчи!),

Мы там живём, мы там одни с тобою,

И нас никто, ничто не разлучит.

 

Но что со мной? Прости, я снова грежу.

Удушлив он, былых желаний чад.

И стрелками часов мои надежды

Из темноты затравленно блестят.

 

Но все-таки идут по циферблату

Походкой твёрдой и стригут часы,

Как будто репетируют ту дату,

Бесслёзную, у взлётной полосы.

 

Как будто репетируют биенье

Сквозь рёв моторов. Как зубную боль,

Несбыточность баюкают в движеньи,

Пускай по кругу - только бы не роль

Послушного, недвижного немого,

Забитого насмешливой судьбой.

И я не плачу. Плачет только слово,

Язык, которым говорю с тобой.

 

Теперь его приют - одна бумага.

Гораздо реже - телефонный шум.

Как загнана вода на дно оврага,

Так замкнуты слова в мой бедный ум.

 

И речь бесплотна, лишена движений,

Украдены дыхание и стон,

И только наш язык прикосновений

Мучительно на гибель обречён.

 

И кажется ликует расстоянье,

Еще одну победу одержав,

Еще двоих так просто, без старанья,

Разъединив границами держав.

 

Теперь представь, как стонут наши судьбы

У времени на медленном огне.

Ах, на него легонечко дохнуть бы

Одновременно и тебе, и мне -

И нет его. Как нету власти выше,

Чем в нас с тобой заключена самих.

Ни от чего я в мире не завишу,

Поскольку мир во мне, как этот стих.

Поскольку все возможности разлуки

По пальцам я могу пересчитать.

Под силу ей разомкнутые руки,

Но из души ей ничего не взять.

Поскольку ты меня тогда покинешь,

Когда в моей реке проступит брод,

Когда в моей тоске забрезжит финиш,

И только так, и не наоборот.

А это означает, что покуда

Я помню о тебе, то мы вдвоём.

И это так естественно, и чуда

Здесь нету, и оно тут ни при чем.

 

Ну, вот и все. За окнами светлеет,

И подступает мой родной пейзаж.

Бумага одиноко холодеет,

И отчуждённо замкнут карандаш.

И утро проступает через шторы,

И силой наливается рассвет,

И я живу в том городе, в котором

Тебя уж нет.

                            

                                   1989 г.

 

                   ***

 

Как побеги дикого винограда

Разрастаются и твои желанья.

Мне уже не успеть за ними.

 

Ты меня перегнал,

Давно и бесповоротно –

 

В стремлении к разнообразью,

К новым и свежим портретам,

Мастерски врезанным в душу.

Каждый раз навсегда.

 

Я не люблю ветвящиеся

Растения. Даже в дереве

Предпочитаю ствол

Изобилию кроны.

 

Это наверно выказывает

Узость воображения

И врождённую неспособность

К наслаждениям жизни.

 

Неспособность, во всяком случае,

Следовать за тобой.

 

И это горькое горе

Не перетянешь рифмой.

 

Меня клонит к земле от усталости.

Туда, где кончается голос и стелется тишина,

Войди со мной и помедли

Ровно одну минуту.          

 

Я знаю – безмерно щедрый,

Ты исполнишь это желанье –

Мою последнюю волю

Перед виселицею лет.

 

А на следуйщий день бывает

Ослепительно много солнца.

Слишком много яркого света.

Чересчур для меня одной.

 

Человек, который, прощаясь,

Говорит: "Я буду любить тебя

Всегда", никогда не вернётся.

 

                                        Ноябрь, 2001 г.

 

Славянофилам посвящается…

 

Британской музы небылицы

Не слушай, Русская Земля!

Ужель тебе в руке синица

И впрямь дороже журавля?!

 

Своей мечтательности странной

Не дай исчезнуть из души.

Обломов, не слезай с дивана,

В объятья к Штольцам не спеши!

 

У них найдёшь одно и то же,

И вновь поймёшь, что прав Поэт:

Тьмы низких истин нам дороже…

Тем более, что счастья нет

 

На свете – Новом или Старом.

Поэтому не жги огней.

Как хорошо, что ты отстала

От их услужливых страстей.

 

Летит степная кобылица,

И мнёт ковыль, и рвёт закат…

По крайней мере, так мне мнится,

И я обманываться рад…

 

       

 

                   

 

 


 


Counter CO.KZ